Дважды освобожденный. Узник „ЛНР“ рассказал об эксплуатации зэков и борьбе за права

Луганчанин Александр Ефрешин стал известен как украинский заключенный, который должен был выйти на свободу 2,5 года назад, но из-за оккупации города, его освобождение произошло только сейчас, да и то благодаря правозащитной кампании, организованной Павлом Лисянским.

Журналист «Восточного фарватера» пообщался с Александром всего через несколько часов после пересечения им КПВВ «Станица Луганская», откуда его и забрал Лисянский. Впрочем, обо всей этой истории, а также о порядках, которые царят в колониях «ЛНР» и настроениях там же — читайте в интервью.

Александр, поздравляю с освобождением! Расскажите, как узнали о том, что выйдете на свободу.

— Перед новым годом я узнал, что на меня готовят документы. Освободили условно-досрочно.

Была ли уверенность, что освободят?

— Я сильно не надеялся. Но пришло постановление суда о том, что решение суда вступило в законную силу и его никто не обжаловал.

Это ваш адвокат добился амнистии в суде «ЛНР»?

— Больше всего повлияло то, что я открыто выступил. Плюс усилия Павла Лисянского и других людей.

Павел Лисянский: — Я бы выделил три составляющих: правозащитная кампания, действия сестры и продвижение на политическом уровне. Из политиков это продвигал Артур Палатный, он активно включился три месяца назад.

Подробнее о борьбе Ефрешина читайте в материале «ГУЛАГ Плотницкого. Как «ЛНР» превратила заключенных в рабов на галерах»

А как это было оформлено юридически?

— Когда на «Би-би-си» вышла статья обо мне, то дня через три-четыре в колонию приехала съемочная группа с Грэмом Филипсом, чтобы опровергнуть статью. Когда они приехали, то меня, можно сказать, спрятали. Он хотел взять у меня интервью, но администрация колонии не дала ему этого сделать.

А вы в тот момент где находились?

— Меня вызвали в админздание. Привели к первому замначальника колонии. Вместе с ним были два прокурора — из «Генпрокуратуры ЛНР» и Краснолучской прокуратуры. Они спросили, правда ли, что здесь плохо кормят, заставляют работать и не платят. Я сказал, что работаю, но денег за это не получаю. «А по поводу того, как нас здесь кормят, вы можете сами спуститься и посмотреть».

Мне говорят: «Напиши заявление, что все, что сказано в статье — неправда, и что ты не имеешь к нам претензий». Я ответил, что писать ничего не буду, мол, вы меня и так здесь держите незаконно уже полтора года — в апреле 2015 года я был освобожден по законам Украины — вышла амнистия, но по этому решению суда меня просто не отпустили.

«Если ты сейчас напишешь заявление, что ты не имеешь претензий, то скоро сможешь подать на условно-досрочное освобождение. Пиши заявление на УДО, если суд «пропустит», то мы препятствовать не будем».

ПЛ: — Другими словами, они просто нашли механизм, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Произошла правозащитная кампания. Скорее всего, приехали кураторы из Москвы, сказали: «Что вы творите?!» И было принято политическое решение освободить, но так, чтобы не складывалось впечатление, что «ЛНР» испугалась правозащитников и депутатов. Поэтому пропустили через свою «судебную систему».

— При этом «Краснолучская прокуратура ЛНР» была против того, чтобы меня освободили, аргументируя это тем, что мне осталось сидеть еще много — 2,5 года. Их не волновало, что я освобожден! Пусть не по их законам, а по украинским.

Но вас же и судили по украинским!

— Да, и эти законы приняты всем миром, в отличие от законов «ЛНР».

Так вы написали заявление, что не имеете претензий?

— Я написал, что не имею претензий к администрации колонии. Никаких опровержений статьи я не писал.

Статья «Би-би-си» ‘Slave labour’ in the prisons of eastern Ukraine

После визита «прокуратуры ЛНР» изменились условия содержания?

— Нет, абсолютно.

После выхода статьи я разговаривал с начальником колонии, он говорил: «Как человека я тебя прекрасно понимаю, я вижу, что у тебя в деле постановление о твоем освобождении. Но я не могу тебя по нему освободить, потому что я подчиняюсь власти «ЛНР». А если я тебя освобожу, то сам сяду на твое место. Но я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы тебя освободили по УДО».

Начальник готовил положительные документы, не ставил палки в колеса.

А как проходили последние дни перед освобождением?

— Повседневно.

Когда вы узнали, что вас освободят?

— Как только постановление суда пришло, тогда и освободили. Просто зашли и сказали: «С вещами на выход».

И что происходило дальше? Вы наконец-то свободный человек, и?

— Меня встретил друг детства. Два дня у него пробыл.

Вы встретились с другом, переночевали у него, потом поехали на КПВВ «Станица Луганская»…

— На стороне «ЛНР» посмотрели, что у меня УДО, говорят: «Ты знаешь, что там не признают решения наших судов? Сейчас тебя там посадят!» Смотрит паспорт: «И прописка у тебя Луганская. Чего ты не хочешь остаться?»

«Да не, — говорю, — мне надо. Посадят — и хорошо». Я уже не стал ему всю историю рассказывать.

А на украинской стороне изъяли документы. Буквально через 10 минут приехал Паша.

ПЛ: — У меня с собой были оригиналы решений судов, которые мне передала сестра. Десять дней назад мне Саша сообщил, что суд принял решение освободить, но «ЛНР» — это сказочная «республика», и мы никому не говорили, чтоб не сглазить. Уже когда Саша позвонил, сказал, что он свободен, я встретился с его сестрой в Киеве, взял у нее оригиналы документов. Заручился поддержкой Палатного, он скоординировал все правоохранительные органы.

Меня завели в кабинку, где был Саша. Сотрудники СБУ с ним общались. Я сказал им, что Саша, находясь в «ЛНР», выступил против рабского труда, что была медиа-кампания по его освобождению, что депутаты Европарламента принимали резолюцию по этому вопросу. И, самое главное, показал решение суда 2015 года, по которому Саша еще тогда должен был быть освобожден.

Они начали Сашу спрашивать, за что он сидел. Я им сказал: Подождите, он должен был выйти 2,5 года назад. Его незаконно удерживали и эксплуатировали. И он единственный из всех начал бороться. Давайте будем уважать, это достойный мужской поступок. После этого офицер отдал мне все документы, и мы с ним пошли к пограничникам. Там Сашу проверили по базам данных — действительно есть такой человек, действительно есть такое решение суда. Пограничники нас передали полиции, мы поехали в отдел полиции, там тоже все прошло достаточно быстро. А отчет [«Восточной правозащитной группы» о нарушении прав человека в колониях «ЛНР»] вышел в конце сентября. Полгода прошло.

Хочу сказать, что словосочетание «именем Украины» и решение суда производят моментальное впечатление на сотрудников правоохранительных органов (смеется).

Что спрашивали сотрудники СБУ до того, как Павел подъехал?

— Я так понимаю, что это стандартные вопросы для тех, кто там освобождается — состав администрации колонии.

Удавалось общаться с работниками СИЗО и колонии? Что они думают о происходящем?

— Все по-разному. Нельзя всех считать предателями — люди просто жили у себя дома, они не виноваты, что так получилось. Некоторые даже говорили, что им не нравится происходящее, но человек идет работать, потому что ему надо кормить семью.

Обсуждали в колонии политику?

— Да, и каждого было свое мнение — кто-то поддерживает «ЛНР», а кто-то Украину.

Какая-то часть надзирателей сменилась после того, как «ЛНР» пришла к власти, или остались те же самые?

— Я в тот момент сидел в СИЗО. Оттуда больше половины работников уехало. Думаю, что в лагере эта цифра немного меньше.

Как вы почувствовали в колонии приход к власти «ЛНР»?

— Пришлось больше работать. При Украине можно было не работать. У нас не трудовая исправительная колония была, а просто исправительная. И все, что могло быть по закону — отработки по два часа в день. Два раза в неделю была отоварка, можно было купить курятину, картошку… При «ЛНР» такого уже не было. В день мы делали по десять кубов шлакоблока. А в конце месяца я расписываюсь за зарплату, где указана сумма 3-5 рублей.

3-5 рублей?! Не тысяч?

— Именно рублей.

На каких работах вы были задействованы, и как много работали?

— В шесть утра — подъем. Семь утра — я на работе. В начале седьмого вечера приходил с работы. И перерыв на обед. Часов по десять работали.

Насколько было тяжело?

— Норма за смену для бригады (а это человек десять-пятнадцать) — десять кубов шлакоблока — это полностью загруженный КаМАЗ. Это все вручную. Там настолько тяжело, что я впервые в жизни увидел, что такое кровавые мозоли.

А если вы не выполняли норму?

— Такого не было. Иногда мешали какие-то обстоятельства, например, очень сильный дождь. В этом случае никто ничего не говорил. А если ты отказываешься от работы — это 15 суток карцера.

Было такое, что били людей?

— Да, заезжали «маски», били людей. Где-то раз в три месяца проходят общезоновские обыски, приезжают люди в масках. У нас еще была крытая система, где люди отбывали наказания за особо тяжкие преступления. Туда заходили регулярно и нешуточно били. Я реально видел, как мясо отходит от костей. На ногах и на ягодицах.

Вы не попадали под раздачу?

— Нет, я работал, а работяг они не трогали. Есть люди, которые отказываются от работы, не выполняют указания администрации.

И это возымело действие?

— Нет.

ПЛ: — В этой колонии недавно перестали делать ЖБ-затяжку — это перекрытие, которое используется на шахтах-копанках. Из-за блокады это производство остановилось. Ну хоть в этом блокада помогла (смеется).

— Люди, которые в колонии их делали, должны были делать 2,5 тысячи в неделю. Эти люди работают круглыми сутками — они там живут. Их там бригада из десяти человек. Каждые пять часов, как она высохла, они идут, и лепят новую партию. В сутки они спят по четыре-пять часов. За это им обещают условно-досрочное освобождение.

Расскажите о еде. Чем кормили?

— Последние полгода мы ели только кашу.

Какую?

— Пшеничная, ячневая. На обед иногда суп или борщ дадут. Ну, если это можно так назвать. Такой борщ, что в нем плавает одна капуста и вода, больше ничего. Вкус специфический, что у каши, что у супа. Не каждый человек к этому привыкает.

И это сказывалось на физических возможностях?

— Конечно, человек сжигает больше калорий, чем поглощает, начинает худеть, от этого и туберкулез и ряд заболеваний.

Расскажите, чем вы болели.

— Зимой — бронхит или простуда. Проблемы со спиной начались, сейчас нерв на ноге защемил. Ни нагнуться, ни пройтись нормально. Я пришел в санчасть, но должной помощи мне никто не оказал. «Я тебе напишу, какие нужны лекарства, пусть покупают, и тогда мы будем тебя лечить». А у меня сестра в Киеве. Выслать она не может — почта не работает.

Расскажите, как вы вышли на Павла Лисянского?

— Я писал омбудсмену Валерии Лутковской в «Фейсбуке». Но она мне никак не помогла.

Написал письмо по электронке в Красный Крест (у нас были смартфоны), указал контакты родственников. И через три-пять дней мне звонит Игорь — муж сестры. Говорит: «Мне звонили из Красного Креста, дали номер правозащитника Павла Лисянского».

ПЛ: — Понимаешь, да? Организация с авторитетом, с бюджетом, дает мой номер! Ну как?! Ну, бог с ними, что они меня порекомендовали — это хоть какая-то помощь. А то, что в колонии нет лекарств? А то, что никак не мониторятся места лишения свободы? У Красного Креста мандат на места лишения свободы!

Попадались ли вам заключенные, с такой же историей, как у вас?

— Да. Из тех, с кем я общался, это человек восемь-десять. У них на руках есть решения украинских судов о пересчете срока по «закону Савченко». Но, естественно, никто людей не отпустит.

Они по вашему примеру не обращались в суды «ЛНР»?

— Как это было у меня. Я раз пять обращался в суды. Но они присылают отписки о том, что договоренностей между Украиной и «ЛНР» нет, поэтому они не могут признать украинский УПК. На пятый раз мне прислали такую же отписку, но с печатью. Какой-никакой, а все же документ, его можно обжаловать. Но у них не работает сама судебная система. Они поставили судей, чтоб людей хоть как-то судить за преступления. Но не работает апелляционный суд, т.е. ты не можешь ничего обжаловать.

Хочу рассказать одну показательную историю. Как работает пенитенциарная система «ЛНР». Ну, хотя она и при Украине так работала. Человек сел по глупости — попал в драку, а в этой драке был судья. Понятно, что в итоге его посадили. Подделали справку, что у судьи тяжкие телесные. В 2012-м пять лет дали. Нас в 2015 году этапировали в лагерь из СИЗО. И мы с ним еще и в одном лагере сидели.

От работы он сразу начал отказываться, ставил им свои условия. Ну, по сути требовал, чтобы все было так, как оно и должно быть: Да, я буду работать, но вы мне начисляйте зарплату, мне идет стаж. Естественно, ему сказали: о чем ты вообще говоришь, у нас так не работают. У нас если работают, то в надежде получить УДО. В итоге, ему начинают выписывать нарушения, сажают в карцер.

Я его когда встретил, то сказал: «Ты эту систему не сломаешь, скорее она тебя сломает. Приходи к нам». А я тогда работал на пилораме, там не очень тяжело было. И мы начинаем работать на одном объекте. И вот подходит время УДО. Да, он имел нарушения, но по закону все нарушения в течение полугода гасятся, если человек не совершает новых нарушений. Ну и что в итоге? Он работает, получает поощрения, нанимает адвоката, тот пишет ходатайство в суд. А администрация пишет на него негативную характеристику: «Не хочет становиться на путь исправления» и так далее. Хотя все нарушения погашены.

Через полгода он пишет еще одно. Но только в этот раз он просит, чтобы суд проводили в его присутствии. Приезжают судья и прокурор в лагерь и начинают заседания. Такая же характеристика, что не исправился, недостоин условно-досрочного освобождения. И он им начинает раскладывать все по полочкам: «У меня были нарушения, но я уже полтора года работаю, не имею нарушений, получаю поощрения, и мне администрация пишет отрицательную характеристику». Более того, по документам он там первые полгода не работал. И судья начинает вызывать замполита, начальника спецчасти. Нашли бригадира, который на тот момент работал в лагере. И спрашивают у него: вы знаете этого человека? «Да. Он в мае 2015-го пришел ко мне на объект работать».

Судья обращается к замполиту: почему не указан факт, что человек работал? Тот ничего не может ответить. Судья спрашивает: а почему характеристика отрицательная? «Ну, у него же есть нарушения». Так у него же есть и поощрения. Они были после нарушений. Так почему характеристика такая? Он стоит, и говорит: «Ну да, характеристика — это полный бред».

Он ее сам написал, и сам же сказал, что это бред. В итоге встает прокурор — а представители прокуратуры очень редко поддерживают обвиняемых или осужденных, и говорит: «Я поддерживаю ходатайство, т.к. я вижу, что он исправился».

И все, его освобождают. А если бы он не попросил присутствовать на суде, то сидел бы. Хотя ему оставалось пять месяцев, но все равно. Его вчера должны были освободить.

Он там хотел бы остаться или сюда выехать?

— Сюда. Он сам из Северодонецка.

Напоследок расскажите о ваших планах.

— Планы — приехать домой.

Домой — это в Киев?

— Да, к сестре. А дальше даже не знаю. Есть какие-то желания, постараемся их воплотить в реальность. Но пока не буду говорить.

Что сделали сразу после освобождения?

— В первую очередь позвонил другу, потому что он за мной ехал. Телефона у меня не было, зашел в магазин, попросил позвонить.

Номер у вас был где-то записан?

— Я много номеров помню наизусть.

Много — это сколько?

— Номеров двадцать. Пашин тоже знаю. Потом сестре позвонил, уже когда с другом был. Сестра плакала. Потом Паше позвонил.

ПЛ: — А у меня как раз было рабочее совещание в Харькове, люди сидят, он мне звонит, я отвечаю, и не обращая ни на кого внимания начинаю кричать в трубку: «Что, освободился?! Ты где сейчас, там, в „ЛНР“?» У меня радость была, а люди так смотрели (смеется).

Мы ехали, я вспоминал, как я по ночам сидел в своем офисе, вычерчивал стратегию, (обращается к журналисту) сколько раз тебе звонил, мы с тобой обсуждали этот вопрос. Ты писал статью потом. Сколько раз выступал на эфирах. Так что правильно выстроенная стратегия может привести даже к тому, что можно вытащить человека из «ЛНР» силами правозащитной организации, журналистов. А если можно из «ЛНР» вытащить, то значит ничего недостижимого в мире просто нет!

Источник: farwater.net

Добавить комментарий